Пузин Н. П., Назарова Л. Н.: К истории знакомства Л. Н. Толстого с А. А. Фетом
К ИСТОРИИ ЗНАКОМСТВА Л. Н. ТОЛСТОГО С А. А. ФЕТОМ
В течение всей своей жизни Фет был горячим поклонником художественного гения Льва Толстого; в свою очередь Толстой до конца дней сохранил хорошие воспоминания о Фете как человеке, тонко чувствовавшем красоту родной природы, как о «настоящем поэте». Многие из стихотворений Фета Л. Н. Толстой знал наизусть, перечитывал их в годы старости, вспоминал в разговорах, например отдельные стихотворения с М. Горьким и Л. Андреевым в Ясной Поляне. На вопрос П. И. Бирюкова, чем была вызвана близость «столь далеких по внутренним качествам людей», Толстой отвечал, что «. кроме истинного поэтического дарования к Фету привлекала искренность его характера. Он никогда не притворялся и не лицемерил, что у него было на душе, то и выходило наружу»1.
Вопрос о том, когда познакомились Толстой с Фетом, где произошла их первая встреча, думается, представляет несомненный интерес. В «Моих воспоминаниях», описывая свое кратковременное пребывание в 1855 г. в Петербурге, где он бывал «преимущественно в литературном кругу»2, Фет упомянул о визите к И. С. Тургеневу. Собеседники вынуждены были тогда разговаривать «вполголоса», ибо в соседней комнате спал Л. Н. Толстой. «Вернулся из Севастополя с батареи, остановился у меня и пустился во все тяжкие», — объяснил Тургенев Фету. «В этот же приезд мы и познакомились с Толстым, но знакомство это было совершенно формальное, так как я в то время еще не читал ни одной его строки и даже не слыхал о нем как о литературном имени, хотя Тургенев толковал о его рассказах из детства»3, — вспоминал через много лет Фет.
Как известно, Л. Н. Толстой приехал из Севастополя в Петербург и остановился у Тургенева 19 ноября 1855 г. о чем сообщал М. Н. Толстой на другой же день4. Н. Н. Гусев относит записанный Фетом рассказ Тургенева о Толстом («Вернулся из Севастополя. ») к 14 декабря 1855 г. 5 Точной даты знакомства Толстого с Фетом он не указывает. Но так как Толстой 1 января 1856 г. уехал в Москву, о чем писал Н. А. Некрасову 31 декабря 1855 г. 6, то первая встреча его с Фетом должна была состояться именно в декабре. Однако Г. П. Блок в неопубликованной «Летописи жизни и творчества А. А. Фета» (хранится в рукописном отделе ИРЛИ) датировал период, в который Фет познакомился с Толстым, весьма расширительно: 27 апреля — 15 мая 1856 г7. Н. Покровская, публикуя переписку Толстого с Фетом, утверждает, что писатели «познакомились в Петербурге в 1856 году»8. Автор статьи «Лев Толстой и Фет (История одной дружбы)»9 С. Розанова на основании дневниковых записей Толстого также полагает, что знакомство их произошло в 1856 г. Хотя ранее она же утверждала, что «Толстой познакомился с Фетом вскоре после своего приезда в Петербург в ноябре 1855 года»10.
Наконец, польский исследователь В. Вильчинский в статье «Лев Толстой и Афанасий Фет в начале своей дружбы», подобно предшественникам, указывает, что писатели познакомились в 1855 г. в Петербурге11.
В числе новых и несомненно приятных знакомых Толстого был и Фет, о чем поэт вспоминает в публикуемом далее письме. В «Летописи жизни и творчества А. А. Фета» записи, относящиеся к концу 1854 г., более чем скудны. Начиная с 7 октября их всего три. Приводим их текст полностью: «7 октября 1854 г. Фет командируется в Валк для приискания зимних квартир. 25 октября. Полк выступает на зимнюю стоянку в Лифляндию. Конец года. Фет с эскадроном на мызе Алкар, близ Валка»15.
Из этих записей можно сделать вывод, что в период с 7 по 25 октября 1854 г. Фет был в отлучке из лейб-гвардии Уланского полка. В это время поэт, очевидно, и приезжал в Кишинев, где произошло его знакомство с Толстым, причем Фет имел возможность прочитать в рукописи рассказ «Рубка леса». О том, что встреча была недолгой и особенной близости не установилось, свидетельствует содержание письма Фета к Толстому, носящего очень литературный характер. Несомненно, поэт уже в это время внимательно следил за теми произведениями Толстого, которые появлялись в печати. Общая оценка его творчества дана Фетом сквозь призму восприятия статьи «Заметки по поводу последних произведений г. г. Тургенева и Л. Н. Т.», напечатанной в № 1 «Современника» за 1855 г. (автором ее был П. В. Анненков). В своем письме к Толстому от 24 октября 1855 г. Фет повторяет некоторые мысли Анненкова о «лишних людях», причисляя себя и многих своих современников к этому типу. Имя Тургенева, в противоположность Анненкову, подробно анализирующему повести «Два приятеля» и «Затишье», Фет только называет. Но подобно этому критику, поэт возлагает большие надежды на Толстого как писателя и в заключение высоко оценивает опубликованные к этому времени его произведения. Из них особенно «поразил» Фета «Севастополь в декабре».
Приводим текст письма Фета к Толстому от 24 октября 1855 г. (автограф его пока обнаружить не удалось).
«В „Современнике“ за январь нынешнего года я прочел «Заметки по поводу последних произведений г. г. Тургенева и Л. Н. Т.»16. Порадовала меня эта статья, граф, она научила меня понять Вашу будущность, понять настоящее направление Тургенева, еще многому, многому научила она меня; толчок, данный мне этою статьею, несмотря на ее несколько схоластическое направление, снова привел в брожение мою натуру, а то, признаться ли Вам, я начал засыпать, правда засыпать в ожидании работы предстоящей мне вместе с оставлением почетного звания командира, на которое я рассчитываю. Но мне совестно и за это; грустно сделаться коптителем неба, но где-же исход? А в нем-то и все дело.
Вы, вероятно, обратили внимание на рассуждения о развитии типа, исключительно выставляемого помянутою статьею, именно типа человека с развитою мыслью, но без воли, без определенной цели, человека, мечущегося туда, и сюда, человека, желающего сделать что-то, и, вместе с тем, даже не совсем понимающего, что он хочет сделать, наконец, впадающего в уныние и превращающегося в коптителя неба (Гоголь ловко назвал подобных людей)17, так похожего на Вашего покорнейшего слугу, доброго Павла Павловича18 (он не взыщет за сравнение) и проч. и проч. Граф, Вы талантливый писатель, у Вас есть будущность, ради общего нашего блага покажите нам нас самих, укажите, что может выйти из нас, к чему мы пригодны, ведь не может же быть, чтобы нашего брата так возьми, да и выбрось. Гоголь не понял своего Тентетникова, в абсолютном идеализме Канта также не найдешь исхода, хотя бы и прочел его. Нет у нас и кафедры философии, с которой бы вразумили меня. Итак, Вы, представитель нашего развития, один лишь Вы можете помочь нашему общему горю, горю людей, не находящих в себе сил выпутаться из своего фальшивого положения. Граф! Пред Вами задача, решение которой крайне необходимо для многих и, в том числе, для Вашего приятеля. Отзывы о Вас г-на А-ва (автора критики) задели меня за живое, словно я написал или готов написать что-нибудь хорошее (опять похоже на выставленных героев).
Читал Вашу рубку леса19, в Кишиневе она подействовала на меня сильнее; хорош, очень хорош рассказ Маркера20, но Севастополь в Декабре месяце21 окончательно поразил меня. Это верх изящества, этот рассказ неподражаем.
Благодарю Вас, мой друг, за память обо мне22. Хоть и грустно было прочесть, что южная сторона Севастополя оставлена нами, но я рад за наших добрых солдатиков, которые отдохнут от своих кровавых трудов.
Служба их прекрасная аллегория молитвы до кровавого поту и. не хочу продолжать, не то Вы рассердитесь23.
До свидания, мой добрый граф, до свидания, потому что скоро рассчитываю увидеть Вас24. Кланяйтесь от меня всем дорогим для меня коптителям неба и Николаю Андреевичу25 от Вашего
2 Фет А. Мои воспоминания, ч. 1, М., 1890, с. 105.
Друзья Фета. 200-летию поэта
В 1868г. Фет с другом И.П.Борисовым гостили у графа. Их поместили в отдельный флигель, чтобы они свободно могли подниматься рано утром на охоту.В доме Толстых была замечательная культурная атмосфера. Друзья слушали чтение автором «Фёдора Иоанновича», гуляли по красивому английскому саду или слушали игру на рояле и пение графини. Фет считал счастьем для себя, что встретился с таким «широко образованным, рыцарски благородным человеком».
Такая добрая пора в переписке их относится к 50-60годам.Позднее начнутся идейные разногласия,и переписка перестанет быть дружественной.В 1856г. Фет едет за границу. По впечатлениям от путешествия он написал большую статью под заглавием «Из-за границы. Путевые впечатления». Статья была напечатана в «Современнике». Тургенев писал о «трогательно-простодушной искренности» автора. В Париже Фет познакомился с семейством Полины Виардо, которую любил Тургенев. Виардо была проста в общении, начитанна. Фет на концерте с её участием пришёл в восторг от «Соловья». Во время путешествия Фет посетил Рим, Неаполь, Геную, но это не принесло ему радости – Европа была ему чуждой по духу. Его тянуло домой, в Россию. Тосковал он не только от любви ко всему русскому, тоску углубляло его социальное и имущественное неустройство. Он уже почти дослужился до чина майора, который должен был вернуть ему дворянство, но в 1856году Александр 2 устанавливает новые правила. Теперь это право имел только полковник.
В 1859г. Фет написал статью о стихах Тютчева. Он считал, что Тютчев «в современной России то же, что алмаз». Родились они в один день, но Тютчев был на 17 лет старше. В 1862г. Фет пишет Тютчеву письмо:
Мой обожаемый поэт,
К тебе я с просьбой и поклоном:
Пришли в письме мне твой портрет,
Что нарисован Аполлоном.
Фёдор Иванович Тютчев отвечает Фету:
«Тебе сердечный мой поклон
И мой, каков ни есть портрет,
И пусть, сочувственный поэт,
Тебе хоть молча скажет он,
Как дорог мне был твой привет,
Как им в душе я умилён.
В 1864г. произошла встреча двух поэтов, и они навсегда остались друзьями. Фет считал Тютчева «магическим толкователем тончайших чувств» и чувствовал общее в их судьбах – потерю любимых женщин. Тютчев после смерти Денисьевой уезжал за границу и пригласил Фета попрощаться.Письмо Тютчева Фет прочитал уже в постели. Он быстро поднялся и помчался к нему.
Многолетняя дружба связывала Фета со Львом Толстым. Высоко он ценил и Софью Андреевну, жену писателя. Фет восхищается гением Толстого, его «Казаки» он считает шедевром. «Войну и мир» Фет ценил за оценку истории не с официальной стороны. Николай Николаевич Страхов, критик и философ, главный литературный советник Фета, по мнению Льва Толстого, был лучшим толкователем «Войны и мира».
Роман «Анна Каренина поэт называл «червонным золотом». Фет посылал стихи
писателю. Так было с «Майской ночью», которое Толстой хотел прочесть жене, но не смог от слёз умиления. Толстой и Фет не только хвалили, но и критиковали произведения друг друга. Общение в письмах продолжалось и в переписке с его женой, которая воспринимала их сердцем. Как Фет писал о Софье Андреевне: «Какая кроткая, прелестная женщина, точно вечерняя звезда между ветвями плакучей берёзы». Фет посылал стихи Толстым, Лев Николаевич заучивал их наизусть. Дочь Толстого Татьяна Львовна писала:»Было время,когда папа находил его самым умным изо всех его знакомых и говаривал,что,кроме Фета, у него никого нет, кто так понимал бы его». Их письма Н.Н.Страхов считал «Родниками всех самобытных мыслей, какими питается до сих пор наша русская умственная жизнь во всех её проявлениях.»
Прочитаем «Майскую ночь», о которой Лев Толстой сказал:»Я не знаю у вас лучшего».
Отсталых туч над нами пролетает
Последняя толпа;
Прозрачный их отрезок мягко тает
У лунного серпа.
А счастье где?Не здесь, в среде убогой,
А вон оно, как дым.
За ним!за ним! Воздушною дорогой.
И в вечность улетим!
13.12.2020. 9:18
Ред.27.12.2020. 22:10.
Доп. 26.01.2021. 04:38.
«В «Поликушке» все рыхло, гнило, бедно, больно»
Переписка между Афанасием Фетом и Львом Толстым продолжалась более двух десятилетий. Поэт относился к прозаику с пиететом, неоднократно подчеркивал, что преклоняется перед талантом Толстого, однако мог и подвергнуть его произведения беспощадной критике. «Вы солнце, — ну и сияйте жарко, мягко, как хотите, но сияйте, а не стряпайте в темной закоптелой печи», — писал Фет о повести Толстого «Поликушка».
Письма А. А. Фета Л. Н. Толстому
Любезный граф и ментор!
Как сердечно обрадовался я, когда от Сергея Николаевича узнал, что Вы снова принялись за «Казаков». Язык мой слаб для того, чтоб вызвать Вас на Вашу прежнюю писательскую сочинительскую стезю, но не Вам одному, а всем я говорю, что верю в Ваши силы. Вы многого от себя требуете и дадите так многое. Дай бог Вам. Звать Вас в Москву не хочу; незачем, — а пишите, работайте при тихой лампаде, и да благо Вам будет.
А я люблю ловкие вещи, а если Вы скажете, что ночь в «Двух гусарах» вздор, то скажете несуразность. Этот стоячий пруд так и стоит в этой лунной ночи.
Сегодня у нас обедает Григорович, а вчера обедал Раевский. Хочется мне притащить этого юношу к Вам поближе.
Напишите слова два, если найдете свободную минутку. И тетеньке не забудьте передать земной поклон наш с женою. Жму Вашу гимнастическую руку.
Преданный Вам А. Фет
Орел, железная лавка
Не могу достаточно из железной лавки высказать Вам, какою радостью обдало меня Ваше лаконическое, но милое послание. Вы счастливы — и я рад душевно за Вас. Вы давно стоите быть счастливым, и дай бог, чтобы нежная рука всадила в Ваш мозг (в физиогномии не силен) тот единственно слабый у Вас винт, который был у Вас шаток и не дозволял всему отличному человеку гулять всецельно по свету. У каждого из нас недостает по нескольку винтов (как в моей молотилке, которая каждую неделю меня радует новыми побряканьями и ломками), но самая беда человеку, когда в нем зашатается тот главный, серединный винт, который был такого крупного и сильного десятку у нашего бесценного Николая Толстого. Этого винта нельзя заменить ничем, и потому скажу: «Я не могу вспомнить про этого милого здоровенного умирающего, не зашумев всеми ощущеньями души, как нагревающийся самовар». Но довольно. Вы имеете в несколько раз более меня всяких средств составить и чужое и свое счастие, желаю Вам его пуд и берковцы, — но если у Вас его будет наиболее моего — и то не очень сердитесь.
Я юхван, — это у меня ничему другому не мешает, и так доволен Степановкой, что не знаю лучшего Парижа. Но до сих пор не могу уладить своих счетов, постройка замучила, окончательно поеду к 1-му ноября или около того на Маросейку в дом Боткиных в Москву — и потому поеду с женой, которая, когда я сообщу ей Вашу новость, будет плясать по комнате от радости, в дилижансе, а не в своем зимнем возке и ergo, лишен буду радости обнять в Вас человека счастливого и быть представленным молодой графине, как не злой человек.
Верьте, далее семейства счастие ходить не умеет, а на колесе-то своем оно вечно спотыкается.
Веретено сломанное сейчас будет готово; зубья уложены, и я жду обрадовать жену Вашей радостью. Но не может быть, чтобы я зимой не увидал Вас.
Воображаю радость тетеньки, у которой от души за меня прогну поцеловать руку. Графине хоть заочно меня порекомендуйте.
Душевно преданный А. Фет
Не могу воздержаться, дорогой Лев Николаевич, чтобы не черкнуть Вам несколько слов по поводу вчера прочтенного «Поликушки», Вы знаете, как Вы мне дороги. Я не верю ни в чей современный талант, исключая Вашего. И не писать Вам считаю постыдным, как считал бы постыдным мотыльку не пить росы, вороне не воровать цыплят. Итак, — я, по-моему, имею полнейшее право говорить Вам свое мнение начистоту. Став перед моим судом, Вы не моргайте и не передавайте тяжесть корпуса с ноги на ногу, а не забывайте, что Вы Лев Толстой, а не Алексей и не Феофил. Вам нечего радоваться, что Вы мастерски справились с тем или другим сюжетом. Это Вам бог дал такой сильный живот. Но он же дал Вам нос художника. Зачем же Вы в угоду художнического искания нового позволяете себе искать его там, где претит. На это Вы мне скажете, что у меня нет носу и что тут не претит. А я скажу, что кто не верит в Гомера, Рафаэля, Праксителя и Лизиппа — профанатор. Кол вбит, веревка натянута, теленок ешь, что хочешь, но не дальше Конца веревки — баста! Навеки. Дикий народ не может иметь истории, и никто извне не может его заставить иметь, чего нет. Плесень народа не может иметь, то есть не должна иметь повествователя. А наши бывшие дворовые менее самых отвратительных негров (зри дядю Тома) имеют право на перо первоклассного писателя. Мужики — другое дело — они хоть варвары — но люди. Дворовые — не люди и никому не понятны в одежде претензии на людей. И каков же результат? Вы бились всеми силами стать на божески недоступную точку, хотели быть отрешенным судьей, а стали как будто в отсталые ряды адвокатов. Это мне больно! Подумайте — Вы и адвокатура в поэзии. Возможно ли это. «Да я ни за кого». Вижу, знаю, слышу, чую, а дело-то все выходит вопиющее. «Это не моя вина». Стало быть, моя или попа Семена? Нет, Вы солнце, — ну и сияйте жарко, мягко, как хотите, но сияйте, а не стряпайте в темной закоптелой печи.
«Казаки» — Аполлон Бельведерский. Там отвечать не за что. Все человечно, понятно, ясно, ярко — сильно. В «Поликушке» все рыхло, гнило, бедно, больно, ни солено огорком. Вы отсылаете Абдини в лазарет, отчего же Поликушку не туда же? Все верно, правдиво, но тем хуже. Это глубокий широкий след богатыря, но след, повернувший в трясину.
Скажу последнее слово. Я даже не против сюжета. А против отсутствия идеальной чистоты. Венера, возбуждающая похоть, — плоха. Она должна только петь красоту в мраморе. Самая вонь должна в создании благоухать, перешедши durch den Labirint der Brust [через лабиринт сердца (нем.).] художника. А от «Поликушки» несет запахом этой исковерканной среды. Это какие-то вчерашние зады. Вот мое личное впечатление. Если я не прав, тем хуже для меня. Напишите же словечко.
Об Афанасии Фете-Шеншине: великая любовь, тяжелая утрата и попытка самоубийства
Главные отличия лирики Фета от Тютчева
Тайна фамилии поэта и почему Фет стал иностранцем
Уже на седьмом месяце беременности Шарлотта сбегает в Россию к Афанасию Шеншину. Позже Шеншин напишет мужу Шарлотты письмо, но в ответ получит телеграмму нецензурного содержания. Ведь влюбленные совершили нехристианский поступок.
Будущий поэт родился в Орловской губернии, в метрической книге был записан Афанасием Шеншиным. Повенчались Шарлотта и Шеншин только через два года после рождения сына.
В возрасте 14 лет Афанасий признан незаконнорожденным, ему вернули фамилию Фет и именуют «иностранцем». В итоге мальчик теряет свое дворянское происхождение и наследство отца помещика. Позже он восстановит свои права, но через много-много лет.
Фет и Толстой
В работах Лотмана встречается упоминание об одном необычном случае из жизни двух великих литераторов. В карточные игры в те времена играли все, особенно любил поазартничать Н. Некрасов (но сейчас не о нем).
Процесс игры был достаточно эмоциональным, в порыве игроки рвали и бросали карты на пол, вместе с ними падали и деньги. Но поднимать эти деньги считалось неприлично, они оставались лежать на полу до конца игры, а потом их забирали лакеи в виде чаевых.
Однажды светские особы (в том числе Фет и Толстой) играли в карточную игру, и Фет нагнулся, дабы поднять упавшую ассигнацию. Всем было немного странно, но только не Толстому, писатель нагнулся к своему другу, чтобы подсветить свечой. Ничего нет постыдного в этом поступке, ведь Фет играл на свои последние деньги, в отличие от соперников.
Фет писал и прозу
В 60-х года 19 века Фет начал работу над прозой, в итоге опубликовано два прозаических сборника, состоящих из очерков и коротких рассказов-зарисовок.
«Нас нельзя разлучать» – история несчастной любви
Фет сразу понял, что Мария для него словно Беатриче для Данте.
Тогда Фету было 28 лет, а Марии – 24 года, на ней лежала вся ответственность за дом и младших сестер, потому что она была дочерью небогатого сербского генерала. С тех пор вся любовная лирика писателя посвящена именно этой прекрасной барышне.
По словам современников, Мария не отличалась несравненной красотой, но была приятна и соблазнительна. Так Афанасий и Мария начали общаться, писать друг другу письма, проводить совместные вечера в обсуждении искусства.
Но однажды перелистывая ее дневник (тогда все девушки имели дневники, в которые переписывали любимые стихи, цитаты, прикрепляли фотографии), Фет заметил нотные знаки, под которыми стояла подпись — Ференц Лист.
Ференц известный композитор того времени, который гастролировал в 40-х годах по России, познакомился с Марией и даже посвятил ей музыкальное произведение. Сначала Фет был расстроен, на него нахлынула ревность, но потом когда услышал, как великолепно звучит мелодия для Марии, просил постоянно ее играть.
Но брак между Афанасием и Марией был невозможен, у него нет средств для существования и титула, а Мария хоть из бедной семьи, но из дворянской. Об этом родственники Лазич не знали и совершенно не понимали, почему Фет общается с их дочерью в течение двух лет, но не делает предложения.
Естественно по городу пошли слухи и домыслы о самом Фете и безнравственности Марии. Тогда Афанасий сказал своей возлюбленной, что их брак невозможен, а отношения нужно срочно прекратить. Мария попросила Афанасия просто быть рядом без брака и денег.
Но весной 1850 года случилось страшное. В отчаянии Мария сидела в своей комнате, пыталась собраться с мыслями, как жить дальше, как добиться вечного и нерушимого союза с любимым.
Внезапно она резко встала, отчего лампада упала на длинное кисейное платье, в считанные секунды пламя охватило волосы девушки, она успела лишь крикнуть «Спасите письма!». Родственники потушили огонь безумия, но количество ожогов на теле было несовместимо с жизнью, через четыре мучительных дня Мария умерла.
Брак по расчету
Через годы Фет женится на Марии Боткиной, но уже не из-за сильной любви, а по расчету. В его сердце и стихах навсегда сохранится образ высокой и черноволосой Марии Лазич.
Как Фет титул возвращал
Поэту потребовалось несколько лет службы в пехотных войсках, чтобы добиться офицерского чина и получить дворянство. Ему совершенно не нравился армейский уклад жизни, Фет хотел заниматься литературой, а не войной. Но чтобы вернуть себе свой законный статус, он был готов вынести любые трудности. После службы Фету пришлось проработать 11 лет судьей и только тогда литератор стал достоин получить дворянский титул!
Попытка самоубийства
После получения дворянского титула и родового поместья, добившийся главной в своей жизни цели Фет под каким-то предлогом попросил жену съездить к кому-нибудь в гости. Сам 21 ноября 1892 года закрылся в кабинете, выпил бокал шампанского, вызывал секретаря, продиктовав последние строчки.
«Не понимаю сознательного приумножения неизбежных страданий. Добровольно иду к неизбежному. 21 ноября, Фет (Шеншин)»
Толстой о поэзии Фета
Толстой: Например, известный вам Фет. Человек пятьдесят лет писал только капитальные глупости, никому не нужные, а его юбилей был чем-то похожим на вакханалию: все старались его уверить, что он пятьдесят лет делал что-то очень нужное, хорошее. И он сам в это верит. В этом-то весь комизм таких юбилеев.
Я: Но стихотворения Фета доставляют удовольствие, отвлекают человека от мрачной обстановки современной действительности.
Толстой (гневно перебивая меня): Это и худо! Во-первых, ничто не должно отвлекать человека от жизни. Он должен жить, и жить осмысленно.
Однако, в целом к Фету Толстой относился одобрительно. Жиркевич приводит такие слова Толстого: «Время поэзии у нас прошло. Между поэтами есть люди с талантами: Фофанов, Фет. У Минского иногда попадаются недурные стихи. Но и у Фофанова, и у Фета, Полонского чувствуется какая-то незаконченность, порою деланность».
Более того, из воспоминаний Максима Горького (http://gorkiy.lit-info.ru/gorkiy/vospominaniya/lev-tolstoj.htm) видно, как Толстой дает наиболее высокую оценку именно поэзии Фета:
— Романтизм — это от страха взглянуть правде в глаза,— сказал он вчера вечером по поводу стихов Бальмонта, Сулер не согласился с ним и, шепелявя от возбуждения, очень патетически прочел еще стихи.
— Это, Левушка, не стихи, а шарлатанство, а «ерундистика», как говорили в средине века,— бессмысленное плетение слов. Поэзия — безыскусственна; когда Фет писал:
. не знаю сам, что буду
Петь, но только песня зреет,—
этим он выразил настоящее, народное чувство поэзии. Мужик тоже не знает, что он поет—ох, да-ойт да-эй — а выходит настоящая песня, прямо из души, как у птицы. Эти ваши новые всё выдумывают.
Толстой и Фет переписывались более 20 лет, и интересно наблюдать, как менялось отношение Толстого к Фету и к поэзии в разные периоды жизни.
Напишу в следующий раз.